До наступления 1776 года европейская экономическая мысль находилась в жёстких тисках меркантилизма— философии, которая видела мир не расширяющимся горизонтом процветания, а конечным пирогом из драгоценных металлов. Для меркантилиста торговля была полем битвы, где обогащение одной нации требовало истощения другой. Это была эпоха «философии накопления», где истинной мерой величия королевства было не благосостояние его народа, а вес золота в государственных хранилищах.
Архитектура ограничений
Ключевое значение для этой эпохи имела доктрина Томаса Мана Писавший в XVII веке, Ман установил золотое правило торгового баланса: «продавать чужеземцам ежегодно на большую сумму, чем мы потребляем их товаров по стоимости» В этом мире канцлер казначейства выступал в роли верховного микро-менеджера, используя высокие пошлины и монополии как хирургические инструменты, чтобы поток золота и серебра втекал в страну, но никогда не вытекал.
Однако у меркантилистской философии было и более мрачное течение в отношении собственного населения. Теоретики, такие как Бернард Мандевиль, особенно в своих трудах 1742 года, исследовали циничную логику «как удержать бедных в бедности» Рассуждение было холодным расчётом: низкая заработная плата считалась стратегической необходимостью. Опасались, что если рабочий класс будет зарабатывать больше грошей, то «растратит» свой доход на импортные предметы роскоши или, что ещё хуже, предпочтёт досуг экспортно-ориентированному труду, необходимому для пополнения королевской казны.
Этот жёсткий мир стен и накоплений был той реальностью, которую Адам Смит стремился разрушить. Говорят, что видение Адама Смита стало рецептом для очков целых поколений; он изменил сами линзы, через которые мы смотрим на цель экономики, сместив фокус с застоя хранилища на динамичное благополучие потребителя.